inkpoint (inkpoint) wrote,
inkpoint
inkpoint

Categories:
  • Music:

Про деда и Чака Норриса

 


       Дедушка вроде бы меня не воспитывал, мной не занимался, и я его помню уже смутно, словно в дыму от вечных его папирос, больше даже не своей памятью, а по фотографиям.  Дед вечерами пил спокойно и методично, курил на кухне овальные папиросы «Стрела», а я замачивал пустые бутылки в ванной, и все роскошные этикетки от портвейнов и молдавских вермутов доставались мне – я их сушил и вклеивал в специальную тетрадочку.
Дед был боевой офицер - Финская война, оборона Ленинграда, три ранения и контузия.  А в моём детстве он работал даже не знаю кем – то ли по кадрам, то ли завскладом при каком-то СМУ.  Одна из последних фотографий деда – он в ватнике и кепочке, с такими же примерно советскими мужиками, мужики перекатывают громадные деревянные бобины для кабелей.
       Как многие фронтовики, о войне дед не рассказывал, не любил. Но память о войне, причастность к войне всегда оставалась в доме до последнего - в кителе с орденскими планками, в шинели в шкафу, в бережно хранимой бабушкой коробке с медалями. Даже после того, как дед стал безнадёжно неходячим больным, шинель и форма продолжали висеть в шкафу в идеальном порядке и на самом почётном месте. И если мне что-то запрещалось трогать без спроса – так это именно ту коробку с медалями и форму.
Во всём этом была гордость, такая ровная нота спокойной гордости людей, которым за прожитое не стыдно.  Я с детства знал, что девятнадцатилетний дед уже командовал ротой в Финскую, что он защищал Ленинград, что та пуля вошла в щёку и дед выплюнул её вместе с зубами.





Он был ещё вполне крепок, когда ему ампутировали ногу.   Ему было что-то около 65-ти, казалось бы – вот костыли, ходи.   Он попробовал, упал, расшибся, и с тех пор панически боялся этих костылей.  Помню всего несколько попыток довести его на костылях в ванну или туалет – мы с бабушкой поддерживали его с двух сторон, дед страшно кряхтел, все его большое и когда-то мощное тело уже плохо его слушалось, а главное – ему было страшно, что он опять упадёт. Медленно, по шагу, с его кряхтением и дрожанием, неловким переставлением костылей, мы вели гиганта через комнату.

Но это было редко. В доме появились утка и судно – незаменимые атрибуты лежачих больных. Сейчас такое может показаться странным – а стоит ли всё это видеть ребёнку?  Вот я на полу играю в своих солдатиков, а рядом дед тянется под кровать за уткой, пристраивает её как-то, мочится, и потом я бегу выносить это и мыть – и это нормально было, совершенно нормально.  И по-большому тоже, когда бабушка бывала занята.

Она его любила, конечно. На ещё довоенной фотографии они склоняют головы друг к другу, в виньеточке, он – молодой курсант, она – красива ещё какой-то неушедшей юношеской свежестью.



Ему было стыдно за свой страх костылей, ему было стыдно, что он вынужден испражняться посреди комнаты у всех на виду,  и этот стыд он прятал за грубостью.  Он на нас с бабушкой покрикивал. – Настя! Что ты возишься? – голос-то остался раскатистый, командирский.  – Сейчас, Вася! – бабушка приносила еду, выносила судно, включала телевизор.

Кстати, о телевизоре – вот это я помню внезапно ясно. Тогда, в позднюю перестройку, завёлся в нём дополнительный местный канал. Это называлось «кабельное телевидение», нужно было вставить другой кабель вместо стандартного ТВ-шнура, что-то переключить, и вместо советского телевидения появлялся Запад.  Там крутили бесконечную смесь из ужастиков, боевиков и клипов.  На экран лезли зомби, вампиры, мутанты, Майкл Джексон, хэви-металлисты и Чак Норрис.  Всё очень быстро двигалось, скалилось, кровь лилась рекой, ходячие мертвецы и главные злодеи никак не хотели умирать. Это были тонны совершенно запредельного шлака, категория Б, но тогда любое, пусть самое паршивое западное экшн-муви имело странную и очень сильную власть над детским сознанием. Мне ведь даже не нравились по-настоящему эти вампиры и киборги, но они были полузапретными, заграничными; это было такое, чего в обычном телеке не увидишь. Ну и статус, конечно – кто Чака Норриса не видел, тот во дворе лох.



Не было никаких пультов дистанционного управления.  И дед орал, бессильный дотянуться с дивана до кнопки, - орал до истерики, весь красный, со слезами на глазах:  Выключи! Я кому говорю! Выключи эту муть!
Семейные трусы, культя, белая майка с лямками, выпуклые очки, узловатые пальцы – Выключи!

Нет, я не издевался. Но мне было уже лет десять, и я ведь тоже человек, я хотел смотреть этих вампиров и качков. И под разными предлогами медлил переключать, пытался выторговать ещё несколько минут, а иногда тоже закатывал истерику – мол, хочу, и всё тут. Имею право!

Теперь-то я деда понимаю. «На сопках Манчжурии», «Брызги шампанского», «Рио-рита» - всё это было в тяжеленном, ручной работы деревянном ящике с патефонными пластинками на 78 оборотов. Любовно и аккуратно хранилось. Под это они танцевали в офицерских клубах и на квартирах, они эти довоенные мелодии через всю жизнь пронесли. И не знаю, что там у деда было с верой в победу коммунизма или в превосходство советского строя – может, и это всё в нём рушилось тоже,  но зомбаки и Майкл Джексон по телевизору – это было ему наверняка, до слёз невыносимо.

Неслышимые нынче слова - сервант и шифоньер. За стеклом серванта - слоники, семь белых слоников, один – полухромой, со сколотой ногой, кренится вперёд. Хрусталь, парадные супницы и салатницы, на моей памяти они почти не доставались, просто стояли за стеклом, как в музее, и тут же – несколько фотокарточек родных. Выставка, обычай, и выставку эту бабушка регулярно перемывала и оттирала от пыли. На самом-то деле это был типовой советский шкаф, но именовалось это – сервант, и в этом было величие, подъём смысла, был какой-то тот ещё уклад жизни.

А шифоньер – тяжёлый, фундаментальный шкаф с зеркалом во весь рост по центру. Затем не менее основательная бабушкина кровать, со слоёным пирогом из матрасов на железной раме. Из-за этих матрасов (кажется, их было пять-шесть, не меньше), кровать кораблём вздымалась над всей комнатой, и даже нельзя сказать, что бабушка в кровать ложилась – она на неё восходила.  А под кроватью прятались ряды банок с маринадами и вареньями. А на кухне - маленькое радио (включалось в специальную радиорозетку).  И в маленькой прихожей – так модная в Союзе чеканка по металлу: сидят верхом на одном бревне мужик и медведь, оба такие очень русские, и топорами тешут это бревно.


 
      Уже много лет спустя я посмотрел документы, наградные листы, заново расспросил родителей, залез на сайты о войне – где в таких-то числах была часть такая-то? Финская война была страшная, провальная. Окружение, голод, снайперы – «кукушки».  Когда наши заходили в оставленные финские деревни – в печах стояла ещё тёплая еда, в подполах – соленья и варенья, но есть было нельзя, боялись подсыпанного яда. Дед свою роту вывел из окружения, а его друг и однокашник по училищу – нет.  В ту же Финскую его часть оказалась окружённой на плато отвесного скального уступа.  Люди начали прыгать с этого обрыва, сталкивать повозки, лошадей, всё это летело вниз... Высота была такая, что многие первые разбивались насмерть; вторые, падая на мягкое, имели больше шансов, а дед был в третьей волне, он прыгал вниз уже на два слоя тел. Отступление с боем у самой воды через Ладожское озеро, катерами на Валаам. Оттуда переброска на оборону Ленинграда, ранение, госпиталь на Обводном канале, снова в часть, Невский пятачок.
Возможно, именно о Невском пятачке дед рассказывал бабушке - что были окопы, и из этих окопов в атаку шли люди. И никто не возвращался. Раз, другой, третий, и вот часть деда посылают на эту передовую, в те окопы, а дед же должен подняться в атаку первым, он командир. И уже приказ – приготовиться к атаке. И он уже мысленно простился со всеми. И начал отсчитывать секунды до сигнальной ракеты, как вдруг приказ другой – отставить. Как гласит семейная легенда, на передовую приехал Жуков, тогда ещё генерал, и сказал «Берегите людей».  Дальше – ещё ранение, деда вывезли по Дороге Жизни через Ладогу в 42-м.

    Но повторюсь – дед при мне об этом не рассказывал и вообще не любил об этом говорить.  Именно поэтому, через молчание деда и пересказы бабушки, я знаю, что война – это совсем не кино и не картинное геройство, война – это когда случилось что-то такое, о чём не говорят. 

«Саша! Сгоняй за квасом!» Во дворе лето, постоянное лето, потому что к деду с бабушкой меня отправляли в основном на летние каникулы. Там, через двор на углу, выкатывали пузатую жёлтую бочку, и к ней не угасала очередь. Трёхлитровая банка в сетке, тащу через двор. Двор залит солнцем, Чак Норрис ждёт в «кабельном» телевизоре.  Но дед умер зимой, и нужно было ехать на похороны из Москвы.  Нужно было маме и папе, но не мне. Мне было одиннадцать, и у меня были какие-то свои личные планы, что-то очень важное, чего сейчас уже не вспомнить – мол, «я другу обещал». А дедушке я ничего не обещал, он умер, его и без меня похоронят, ничего не изменится, я не хочу ехать, не хочу, не хочу.
Со слезами и истериками пришлось поехать, и почти ничего не помню. Кладбище на окраине города, бескрайние ряды могил в плоском бесконечном поле. А шинель ещё какое-то время висела. В шифоньере.
Tags: текст
Subscribe

  • ****

  • ****

    Левашовский мемориал. Аман Александр Федорович, 1898 г. р., уроженец и житель Стрельнинской немецкой колонии Красносельского р-на ЛО, немец,…

  • ****

    Левашовский мемориал

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments